Неточные совпадения
Рассказчик опустил
голову и
поднял руки
к небу.
Самгин подвинулся
к решетке сада как раз в тот момент, когда солнце, выскользнув из облаков, осветило на паперти собора фиолетовую фигуру протоиерея Славороссова и золотой крест на его широкой груди. Славороссов стоял,
подняв левую руку в
небо и простирая правую над толпой благословляющим жестом. Вокруг и ниже его копошились люди, размахивая трехцветными флагами, поблескивая окладами икон, обнажив лохматые и лысые
головы. На минуту стало тихо, и зычный голос сказал, как в рупор...
И от тех громóв, от той молнии вся живая тварь в ужасе встрепенулась: разлетелись поднебесные птицы, попрятались в пещеры дубравные звери, один человек
поднял к небу разумную
голову и на речь отца громóвую отвечал вещим словом, речью крылатою…
Ромашов опять подошел
к выемке. Чувство нелепости, сумбурности, непонятности жизни угнетало его. Остановившись на откосе, он
поднял глаза вверх,
к небу. Там по-прежнему был холодный простор и бесконечный ужас. И почти неожиданно для самого себя,
подняв кулаки над
головой и потрясая ими, Ромашов закричал бешено...
Дети при этом совсем притихли. Француженка
подняла глаза
к небу, а Углаков только потрясал
головой: видимо, что он был в неописанном восторге.
Множество церквей и колоколен
подымали свои золоченые
головы к небу.
Я покорно пошел, размахивая ненужными, посторонними руками. Глаз нельзя было
поднять, все время шел в диком, перевернутом вниз
головой мире: вот какие-то машины — фундаментом вверх, и антиподно приклеенные ногами
к потолку люди, и еще ниже — скованное толстым стеклом мостовой
небо. Помню: обидней всего было, что последний раз в жизни я увидел это вот так, опрокинуто, не по-настоящему. Но глаз
поднять было нельзя.
— На
небо, — добавила Маша и, прижавшись
к Якову, взглянула на
небо. Там уже загорались звёзды; одна из них — большая, яркая и немерцающая — была ближе всех
к земле и смотрела на неё холодным, неподвижным оком. За Машей
подняли головы кверху и трое мальчиков. Пашка взглянул и тотчас же убежал куда-то. Илья смотрел долго, пристально, со страхом в глазах, а большие глаза Якова блуждали в синеве
небес, точно он искал там чего-то.
— Четырнадцатого декабря! — произнес вслед за мною в некоем ужасе генерал и, быстро отхватив с моих плеч свои руки,
поднял их с трепетом вверх над своею
головой и, возведя глаза
к небу, еще раз прошептал придыханием: «Четырнадцатого декабря!» и, качая в ужасе
головою, исчез за дверью, оставив меня вдвоем с его адъютантом.
Бросив картуз на палубу, подрядчик
поднял лицо
к небу и стал истово креститься. И все мужики,
подняв головы к тучам, тоже начали широко размахивать руками, осеняя груди знамением креста. Иные молились вслух; глухой, подавленный ропот примешался
к шуму волн...
Остались только на ступенях сцены три друга, в прежнем положении на коленах, опустив печально
голову, и посреди сцены Волынской, прежний Волынской, во всем величии и красоте благородного негодования, выросший, казалось, на несколько вершков, отрясая свои кудри, как гневный лев свою гриву,
подняв нахмуренное чело и пламенные взоры
к небу — последней защите отечеству против ее притеснителя.
Однажды утром я услышал в отдалении странные китайские крики, какой-то рыдающий вой… Я вышел. На втором, боковом дворе, где помещался полковой обоз, толпился народ, — солдаты и китайцы; стоял ряд пустых арб, запряженных низкорослыми китайскими лошадьми и мулами. Около пустой ямы, выложенной циновками, качаясь на больных ногах, рыдал рябой старик-хозяин. Он выл, странно
поднимал руки
к небу, хватался за
голову и наклонялся и заглядывал в яму.
Я
поднял бы
к небу их блещущие пасти и выл бы долго, выл бы медным скрежещущим воем, от которого волосы встают на
голове и пугливее бегут облака.
Это была бабушка, ослепшая от слез после побега моего отца из аула. Бабушка протянула ко мне слабые старческие руки и стала водить пальцами по моему лицу, ощупывая каждую черту. Ее лицо, вначале бесстрастно-внимательное, какими бывают лица слепых, вдруг озарилось светом, счастливой улыбкой. Из незрячих глаз полились слезы. Она обхватила руками мою
голову и, прижав ее
к своей иссохшей груди, восклицала,
подняв угасший взгляд
к небу...
Nicolas, как благовоспитанный юноша, поник на минуту
головой, потом
поднял глаза
к небу и как-то порывисто поцеловал руку матери. При этом ему очень кстати вспомнились стихи из хрестоматии...
Иной раз она
поднимала голову и смотрела пристально в ясное, бледное
небо; там, в беспредельной вышине, проносились
к востоку длинные вереницы диких журавлей и жалобным, чуть внятным криком своим возмущали на миг безжизненность, всюду царствовавшую.
Из окна виден был двор полицейского правления, убранный истоптанною желтою травою, среди двора стояли,
подняв оглобли
к небу, пожарные телеги с бочками и баграми. В открытых дверях конюшен покачивали
головами лошади. Одна из них, серая и костлявая, все время вздергивала губу вверх, точно усмехалась усталой усмешкой. Над глазами у нее были глубокие ямы, на левой передней ноге — черный бинт, было в ней что-то вдовье и лицемерное.
Весть, что еврейская просьба об освобождении их от рекрутства не выиграла, стрелою пролетела по пантофлевой почте во все места их оседлости. Тут сразу же и по городам, и по местечкам поднялся ужасный гвалт и вой. Жиды кричали громко, а жидовки еще громче. Все всполошились и заметались как угорелые. Совсем потеряли
головы и не знали, что делать. Даже не знали, какому богу молиться, которому жаловаться. До того дошло, что
к покойному императору Александру Павловичу руки вверх все
поднимали и вопили на
небо...
И,
подняв к небу глаза, надзиратель горько качает
головой, растопыривает руки и говорит...